Филимонов Василий Савельевич (wsf1917) wrote in left_israel,
Филимонов Василий Савельевич
wsf1917
left_israel

Антикапиталистический ликбез

Рецензия Сергея Соловьёва

Кляйн Н. Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф. – М.: Добрая книга, 2009. – 656 с.

Свобода рынка подразумевает свободу политическую... Этот (нео)либеральный миф, к сожалению пока еще не похоронен в массовом сознании – сказываются годы соответствующей пропаганды. Новая книга Наоми Кляйн не оставляет от этого мифа камня на камне.

«Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф» представляет историю неолиберальной глобализации в разных странах мира: от Бразилии и Чили в семидесятых до Ирака и Шри-Ланки в двухтысячных, причем, что крайне важно, приоритет отдан именно странам «третьего мира», из западных стран подробно рассматриваются лишь США.

Но центральная идея книги – вовсе не только в описании антиобщественных – в прямом значении этого слова – результатов проведения этой политики, хотя уже одно это сделало бы работу Кляйн ценной. Автор утверждает, что везде внедрение неолиберальных программ было связано с политическим, и, как следствие, социально-психологическим шоком, в котором оказывалось общество – и в результате этого травматического шока оно оказывалось не способным здраво оценить и тем более противостоять неолиберальному диктату. Катастрофы могли быть природными: результаты «Катрины» в странах Юго-Восточной Азии и США, экономическими: азиатский финансовый кризис 1997 года или долговые ямы стран Латинской Америки середины 80-х..., политическими: распад СССР, военные перевороты, сопровождавшиеся террором против инакомыслящих, в Индонезии, Латинской Америке и других странах. Не менее успешным был шок и «патриотический» подъем после военных столкновений: Фолклендская война развязала руки Маргарет Тэтчер, а 11 сентября 2001 года – команде Джорджа Буша. Главное было должным неолиберальным образом использовать произошедшую катастрофу (или подтолкнуть ее).

«Чтобы проводить шоковую терапию в экономике – как это было в Чили в 70-е, в Китае в конце 80-х, в России в 90-е и в США после 11 сентября 2001 года, – обществу необходимо пережить тяжелую травму, которая или приостанавливает функционирование демократии, или полностью ее блокирует. Этот идеологический крестовый поход берет начало от авторитарных режимов в Южной Америке... и до сего дня весьма комфортабельно сосуществует рядом с тираническим правлением, принося хорошие доходы» (с. 25-26).

В первой же главе Кляйн предельно усиливает ассоциацию неолиберализма с травмой и шоком, проводя аналогию, которая поначалу не может не вызвать протеста у неангажированного читателя. Глава называется «Лаборатория пыток», и в ее первой части Кляйн подробнейшим образом рассказывает о применении пыток элетрошоком и изоляцией в психиатрии доктором Эвеном Камероном в конце 50-х – 60-е годы по заказу ЦРУ.

Вторая часть главы посвящена еще одному «доктору-шоку» – Милтону Фридману, знаменитому автору неолиберальной шоковой терапии. Ее положения общеизвестны. Во-первых, правительства должны отменить все правила и законы, которые мешают накапливать прибыль. Во-вторых, они должны распродать государственные активы, которые корпорации могут использовать для получения прибыли. И, в третьих, они должны резко снизить финансирование социальных программ.

Какая связь между экономистом Фридманом и психиатром Камероном? Кляйн поясняет: пытки использовались при установлении и поддержке всех режимов, проводивших неолиберальную политику. Но дело не только и столько в этом. Камерон считал, что лечение психически больных, в том числе больных шизофренией возможно при условии разрушения прежней личности человека: стирания памяти и изоляции от внешнего мира. Для этого он использовал электрошок, полную изоляцию, а также ЛСД и другие психотропные вещества. Его работы легли в основу инструкции, написанной для агентов, занимающихся «интенсивными допросами», по ним обучались офицеры «батальонов смерти» в Гондурасе и Гватемале уже в 80-е – и затем эти методы были фактически легализованы после 11 сентября в США. А неолиберальные идеологи утверждали, что для проведения реформ необходим

«политический и военный переворот, террористический акт, крушение рынка, война, цунами, ураган» — которые вводят «все население страны в состояние коллективного шока. <...> Подобно запуганному узнику, выдающему имена своих друзей или отрекающемуся от своих убеждений, общество, потрясенное шоком, часто отрекается от того, что в других условиях оно бы страстно защищало» (с. 33).

Конечно, эта аналогия – удачный журналистский прием. Но не только прием – также констатация факта. Мощный ссылочный аппарат, включающий в себя цитаты из сенатских расследований, выступлений апологетов «чикагской школы», статистических справочников и научных исследований, воспоминания жертв, переживших пытки и видевших смерть товарищей – не дают возможность отмахнуться от вывода: неолиберальная экономическая политика и кровавые диктатуры Латинской Америки, Индонезии и других стран – это не просто соседи, первое было бы просто невозможно без другого.

Началось все, как известно, в Чили. Кляйн подчеркивает, что финансируемая фондами крупного бизнеса и поддерживаемая ЦРУ пограмма обучения экономике латиноамериканских студентов с самого начала была направлена на противодействие самостоятельному экономическому развитию Чили. Программа провалилась – до свержения Альенде «чикагские мальчики» оставались маргиналами. Но уже 12 сентября 1973 года – на следующий день после переворота, программа «чикагской школы» легла на стол Пиночету.

И здесь Кляйн приводит неоспоримые факты, свидетельствующие: никакого «экономического чуда» при Пиночете не было, все, что бывшим советским гражданам усиленно внушали в течение 90-х – удачная пропагандистская поделка. Уже в 1974 году инфляция достигла 375%, вдвое превысив ее уровень в самые тяжелые дни при Альенде, выросли цены на товары первой необходимости, безработица стала массовой: национальную промышленность добивала иностранная конкуренция. В этих условиях Фридман лично посоветовал Пиночету усилить «шоковую терапию», максимально приватизировав государственную собственность, а значит режиму пришлось усилить и террор против инакомыслящих. В итоге, количество рабочих мест продолжило сокращаться, а в 1982 году экономика Чили пришла к краху (только безработица по сравнению с эпохой Альенде выросла в 10 раз) – и Пиночет был вынужден вновь национализировать целый ряд компаний, а также сохранить в государственных руках добычу меди – главного богатства страны. Но чудо на самом деле произошло: в Чили «небольшая элита совершила скачок от просто богатства к богатству невероятному... за счет общественных средств» – и то же самое будет раз за разом повторяться во всех странах, где был проведен неолиберальный эксперимент. Если до Пиночета в Чили (и других странах «южного конуса» Латинской Америки) был «средний класс», то в 1988 году 45% населения жило за чертой бедности, зато элита несказанно обогатилась. Чудо заключалась в том, что Кляйн называет это «эволюцией корпоративизма»: «взаимовыгодный альянс между полицейским государством и крупными корпорациями, которые вместе ведут всестороннюю войну против... наемных работников», и прообраз такого государства видит в корпоративной фашистской Италии (с. 119-120). Андре Гундер Франк, работавший в правительстве Альенде, назвал происходившее «экономическим геноцидом». При этом в Вашингтоне, как показывает Кляйн, прекрасно понимали, какие режимы поддерживают США в Чили, Аргентине, Уругвае, Бразилии и других странах, где диктаторы фашистскими методами заставляли массы смириться с неолиберальным новым порядком. В этих странах «целенаправленно истребляли культуру», чтобы отучить народы думать – да и хотя бы просто собираться на улицах.

Кляйн посвящает отдельную главу истории того, как «идеологию очищали от преступлений», доказывая всеми силами, что неолиберальная экономика и диктатуры никак друг с другом не связаны. Отчаянно доказывавший обратное[1] министр Альенде Орландо Летельер был убит в США именно за то, что пытался показать родовую связь неолиберализма с пытками, похищениями людей и расстрелами на стадионах.

Что же правозащитники? Они старались держаться «вне политики».

«Обращая внимание исключительно на преступления, а не на их причины, движение за права человека также способствовало тому, что идеологии чикагской школы удалось сохранить свою репутацию незапятнанной, не смотря на все, что происходило в ее кровавой лаборатории» (с. 162).

Этому способствовал тот факт, что финансирующие деятельность правозащитников фонды, в частности, фонд Форда (а Ford Motor Company была непосредственно связана с аппаратом террора), не были заинтересованы в «политизации» этой деятельности. И за их помощь правозащитникам «приходилось расплачиваться – сознательно или нет – отказом от интеллектуальной честности». Иначе вопросы: «Не является ли неолиберализм по самой своей природе идеологией насилия? Может быть, его цели требуют прохождения жесткой политической чистки, за которой следует подчищающая операция по поводу нарушения прав человека?» – были бы заданы гораздо раньше.

В этих строчках Кляйн российский читатель без труда найдет объяснение тому факту, что наше население наплевательски относится к деятельности российских правозащитников – у нас они вели себя также, не обращая внимания на уничтожение социальных гарантий, массовое обнищание и связь растущего насилия с неолиберальными реформами 90-х.

«Россия не была повторением Чили – это было то же, что и в Чили, но происходило в обратном порядке. Пиночет устроил переворот, упразднил демократические институты и затем приступил к шоковой терапии, Ельцин начал шоковую терапию в условиях демократии, а затем смог защитить ее, только упразднив демократию и совершив переворот. Причем оба сценария горячо поддерживал Запад» (с 299).

Западному антиглобалисту хорошо видно то, что неясно нашей «оппозиции», и что было непонятно как нашим «чикагским мальчикам», так и приехавшему их консультировать неолиберальному гуру Джеффри Саксу:

«В России никогда не будет осуществлен план Маршалла, потому, что этот план был создан именно из-за {выделено Н. Кляйн} России. Когда Ельцин распустил Советский Союз, то “заряженное ружье”, из-за которого возник первоначальный план, перестало представлять опасность. И в новых условиях капитализм внезапно получил свободу обрести свою самую дикую форму, и не только в России, но и по всему миру. С падением Советов свободный рынок обрел полную монополию, а это означало, что с “помехами”, которые нарушали его совершенное равновесие, можно было больше не считаться. <….> Нормальные европейские страны (с мощной системой социальной защиты и охраны труда, с сильными профсоюзами и общественной системой здравоохранения) возникли в результате компромисса между коммунизмом и капитализмом. Теперь же нужда в компромиссах отпала» (с. 329).

Капиталистическое государство просто вернулось в начало XX века, когда оно и вправду было ночным сторожем на службе капитала, оно освобождается от забот об общественном благе, навязанных ему угрозой рабочих профсоюзов и партий, антиколониальным движением, самим существованием СССР, в общем, призраком революции. Как только капитализм поверил, что революции не будет – маски были сорваны, а кейнсианство отброшено за ненадобностью.

Кляйн подчеркивает, что эффективность «невидимой руки рынка» – очередной миф. «Хитрость экономистов заключалась в том, что они понимали: свободная торговля не имеет никакого отношения к антикризисным мероприятиям, – но эту информацию “замалчивали”». Попавшим в тяжелое положение странам говорили: «Вы хотите спасти страну? Распродайте ее» (с. 219).

Но в результате на свет появлялась совершенно абсурдная система, выгодная только корпорациям. Так, американская администрация в Ираке запретила финансировать бывшие государственные предприятия как неэффективные, в частности 17 цементных заводов, которые простаивали, в то время как для строительства в самом Ираке американские компании завозили бетон и рабочую силу из-за границы, что обходилось в 10 раз дороже. А редкие попытки заявить, что, возможно, стоит воспользоваться наследием государства Саддама, воспринимались как «пропаганда сталинизма» (с. 456). В Польше, когда лидеры «Солидарности» предали рабочих и начали распродавать страну под контролем МВФ, забастовки остановили процесс приватизации – и с этого момента начался... экономический рост, вопреки всем неолиберальным прогнозам (с. 254). А в ЮАР навязанные недалеким или корыстолюбивым лидерам черного большинства неолиберальные рецепты, привели, например, к тому, что государство за счет влезания в долги создало огромный пенсионный фонд, деньги из которого шли прежде всего бывшим работникам режима апартеида (с. 278). Абсурд? – Но какой выгодный абсурд!

Государственное регулирование неэффективно, говорят неолибералы – Да, такое бывает. Но «невидимая рука рынка», вернее, рука корпораций, эффективна гораздо меньше, стоит обществу непомерно много, и навязывается всегда насилием и/или обманом.

Возникнув, экономика катастроф стала поддерживать сама себя. После 11 сентября 2001 года возникла огромная отрасль фирм, занимающихся безопасностью и работающих на войну. Более того, в результате шока администрация Буша получила возможность приватизировать целые отрасли внутри США, а затем устроить настоящую оргию неолиберализма в Ираке, в результате которой все демократические попытки были зарублены администрацией Пола Бремера, американские фирмы получили карт-бланш, конституция была написана по неолиберальному шаблону, а в итоге в Ираке «была упразднена не часть населения, а вся страна; Ирак исчезает, он распадается», и место возможных демократических институтов заняла племенная вражда, терроризм, пытки и торговля людьми (с. 488).

Эти фирмы, включая получившие известность благодаря громким коррупционным скандалам в бушевской администрации Lockheed и Halliburton, фактически оказались удовлетворены продолжением войны. Они получают заказы, они оплачивают наемников – частных солдат из США в Ираке всего в 1,6 раза меньше, чем военнослужащих. Мошенничества длились в течение всей «реконструкции» Ирака. Так, например, фирма Parsons получила 186 млн. долларов. на строительство 142 объектов здравоохранения, из которых компании перед уходом из Ирака удалось завершить только шесть. Но при этом производитель вооружения - Lockheed Martin начала скупать компании из сферы здравоохранения и строительства – чтобы получать заказы на восставноление разрушенного и на лечение людей, пострадавших от произведенного ею же вооружения (с. 499).

Вспоминается, как Марио Пьюзо использовал в своем культовом романе историю с одним крестным отцом нью-йорской мафии, который зарабатывал на простой схеме: эксплуатировал перегруженные сверх всяких мер грузовики, а потом получал заказы на ремонт дорог, разрушенных этими же грузовиками. И здесь в очередной раз подтверждается справедливость знаменитого афоризма Бертольта Брехта: «Что такое ограбление банка по сравнению с основанием банка?» По сравнению с чикагскими мальчиками Фридмана боевики Аль Капоне не тянут даже на подготовишек.

Конечно, в книге мы не найдем собственно социологического и социально-психологического анализа шока, охватившего страны до и во время неолиберальной трансформации. Вообще, теоретическая составляющая в книге практически отсутствует. Кляйн так описывает возвышение неолиберализма, что невольно может создаться впечатление: до начала 70-х годов крупный бизнес в союзе с ЦРУ, кружком Мон-Пелерин с Хайеком и Мизесом во главе, а также возглавляемое Милтоном Фридманом отделение экономики Чикагского университета устроил заговор против демократии и «всеобщего благосостояния». Это впечатление тем более усиливается, когда читаешь у Кляйн постоянные дифирамбы в адрес Кейнса и кейнсианской модели.

Конечно, заговор был. Да, действительно, крупный бизнес всегда хотел сбросить с себя ярмо государственного регулирования, конечно, он поддерживал фанатиков свободного рынка, ожидая возможности выпустить на арену эту команду, как только представится удобная возможность. Но Кляйн оставляет за скобками объективные причины успеха этого заговора. А дело в том, что именно кейнсианская модель создала основания для корпоративной контрреволюции. Именно в ее рамках возник союз между бюрократией, военщиной и корпорациями, именно благодаря кейнсианству были созданы экономические предпосылки неолиберализма, и когда в 70-е годы наступил кризис накопления капитала и вслед за ним – энергетический, модель для выхода из него уже была подготовлена не только идеологически, как утверждает Кляйн, а прежде всего социально и экономически. Что это за предпосылки, придется узнавать не у Кляйн, а в книгах Бориса Кагарлицкого и Дэвида Харви[2], но и не только.

После прочтения книги может показаться, что именно неолиберализм вписал самые кровавые и корыстные страницы в историю цивилизации. Но в этом-то неолиберализм не отличается от обычного капитализма. Капитализм использовал катастрофы всегда, просто в конце XX века это использование во фридмановской теории было выведено на концептуальный уровень, достаточно вспомнить эпидемии XV века или опиумные войны. Здесь можно и нужно вспомнить, как «овцы пожирали людей» во время огораживаний в Англии, как создание свободного рынка рабов подчинило себе жизнь Африки на несколько столетий, да так, что там в течение двух веков не было естественного прироста населения[3]. И в начале XX века мы находим корни современной ситуации.

Читать дальше


 


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment